Автор Тема: проза  (Прочитано 11042 раз)

0 Пользователей и 1 Гость просматривают эту тему.

Оффлайн виктор

  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 6711
  • Пол: Мужской
проза
« : 01 Декабрь 2008, 20:08:22 »
     нашу дочь изнасиловали
 Ёжик Медвежонков
 (автор под таким псевдонимом пишет на одном литературном ресурсе)

  1.

  В последнее время знакомые стали часто умирать. Одноклассник вот мой….Игорь Реутов…Первый раз, когда я его встретил случайно, у него была повязка на глазу, и я еще спросил, что случилось. А он сказал, что если б не операция по удалению пораженного глаза, то тогда бы он мог вообще ослепнуть полностью. А потом я его хромающего через год встретил, он еле шел. Признался, что почку пришлось удалять.
 - И знаешь, - улыбнулся он, - я бы умер, если б не жена. Она у меня врач. Она меня и тогда, и сейчас спасла. Она меня на операцию положила, - в больницу, где работает. Потом оказалось, что и глаз, и почки у Игоря были совершенно здоровые. Просто его жена имела уйму любовников среди пациентов своей больницы, и если им нужна была серьезная операция, - она убеждала собственного мужа вырезать у него что-то. А он даже и не знал, куда идут его органы. На этот раз кому-то из ее любовников понадобилась пересадка сердца.
 Или вот Саша Павлинов, с которым нас выгнали с первого курса театрального института, - после того, как мы, никого не спрашивая, поставили пьесу маркиза де Сада, заняв в ней вместо актрис обыкновенных проституток, которым заплатили у Восстания.
 - Что это такое?! – возмущался ректор, - это же маркиз де Сад! Классика, можно сказать. А вы наняли каких-то конченных шлюх. Я знаю этих шлюх. Они конченные совсем. Среди них половина – спидозных. Вы тут перезаражаете всех! – орал он, подписывая приказ о нашем отчислении.
 Сашу много лет спустя я случайно встретил на кладбище, - откуда он не вылезал целыми днями. Он приставал к случайным людям, и сообщал, что здесь есть одна могила, на которой большими буквами на надгробной плите написано: «пошли вы все на х*й». Ему не верили, и он спорил на бутылку, клялся, что это так. Некоторые велись, и он тогда торжественно вел их к могилке, и тянул руку за деньгами на бутылку. У него был талант каллиграфа когда-то, и однажды найдя заброшенную могилу, он написал на той надгробной плите это дурацкое выражение, - то есть не просто написал, а сделал это так искусно, что могло показаться, что надпись и правда выгравирована самими родственниками покойного. А однажды родственники все-таки вспомнили о своем усопшем, и Сашка, увидев их дорогую машину, из которой они вышли, бросился к ним.
 - А знаете, здесь могилы разные есть. Спорим на бутылку, что на одной написано, - пошли вы все на х*й? – и повел их к той могиле.
 Вообщем, очнулся он в больнице с переломанными ребрами, сотрясением мозга, - и еще какими-то многочисленными увечьями. Через два дня он умер в больнице.
 И после этой смерти мне стало как-то совсем грустно. Я все думал о том, что иногда чтобы спасти человека, - достаточно просто дать ему денег на водку. А тебя, блин, и на это не хватает. Хотя и денег у меня мало в последнее время. Я целый год проработал в одной особой фирме, где мы разводили почтовых голубей. Ну, романтика, голуби почтовые – это вам не письмо по эмэйлу, - и куда приятнее получить письмо от любимого человека из клюва прилетевшей к вам птицы, чем просто прочитать его с монитора компьютера. Но как-то одна девушка решила написать своему парню, что расстается с ним, воспользовавшись услугами нашей фирмы. Ну и он после того письма примчался к нам, и свернул шеи всем нашим голубям. Да мы и сами-то чудом живы остались. И наша фирма закрылась.    

Оффлайн виктор

  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 6711
  • Пол: Мужской
Re: проза
« Ответ #1 : 01 Декабрь 2008, 20:08:55 »
     2.

  А тут столько денег надо, - скоро дочке в первый класс идти.
 - Ты не забыл купить ей портфель? – спрашивает Олеся.
 И я показываю ей купленный портфель, красивый такой, с микки-маусом.
 - А ручки? Тетрадки?
 И я достаю тетрадки и ручки.
 - Красивые, - говорит Олеся, - Ироньке понравятся. Послезавтра первое сентября. Только как она пойдет туда… После всего, что случилось…
 Я пожимаю плечами. Я не знаю, что сказать.
 - Тише, - шепотом произносит Олеся, - она спит там, в комнате, - может, хоть во сне она забывает, что с ней сделали.
 И вдруг Олеся, которая только что сама же просила говорить меня тише, - вскрикивает во весь голос.
 - Радио!
 - Что радио?
 - Ты что, не слышишь?
 Радио играет совсем тихо.
 - Выключи! – кричит Олеся, - выключи скорей!
 По радио передают «Времена года» Вивальди.
 - Это же под эту музыку, - торопливо, сбивчиво шепчет Олеся, - ее изнасиловал этот ублюдок, этот ее учитель музыки. А мы-то думали, что наша девочка еще перед школой научится играть…Он, этот подонок, изнасиловал ее четыре раза, - каждый раз в разных позах, - и каждый раз под новое время года этого чертового Виавальди. Пойди, посмотри, она не проснулась?
 Я ухожу в другую комнату и возвращаюсь через несколько минут.
 - Как она? – спрашивает Олеся.
 - Спит, - говорю я.
 Олеся, уже два дня лежащая с температурой под 39 градусов, кажется, немного успокаивается. Я хочу чтоб она уснула. И не только чтобы ей стало легче, - я устал. Да и глупо тратить деньги на портфели и тетрадки для несуществующего ребенка. Когда-то у нас должен был родиться ребенок. А потом Олеся, уже беременная Олеся, попала под машину, случился выкидыш.
 Ей сказали, что она больше никогда не сможет иметь детей. И когда она сильно болеет, ей все время чудится, что у нас родилась девочка, что ей нужно в школу. И что с ней что-то случилось. Сейчас ей кажется, что ее изнасиловал учитель музыки. Чтобы как-то успокоить ее, я иду и покупаю тетрадки для несуществующей дочери. Не могу же я сдать собственную любимую женщину в психушку. Мне уже снились кошмары, - в которых ее, затянутую в смирительную рубашку, колют какими-то шприцами люди в белых халатах. И ей очень больно. Я беру градусник, который мерила Олеся. 39 и 8. Ей совсем плохо. Надо все-таки вызвать врача. Даже если она начнет говорить про нашу несуществующую дочь, которую изнасиловали, я все равно не дам ее увезти в психушку. И я набираю номер неотложной помощи, но так, чтобы она не слышала. Через час врач приезжает.
 - У нее уже 39 и 8, - говорю я ему с порога, но из-за его спины появляются еще какие-то люди.
 - Прости, - Олеся встает с кровати, - там тебе будет лучше. Там тебя вылечат. Там хорошие врачи. Я все узнала. Понимаете, я говорила, он с тех пор, как Ирочку изнасиловали, совсем помешался, ему кажется, что у нас нет дочери. Я устала. Я не могу. Он дает тетрадки якобы ей, но он ее не видит. Она сидит в другом конце комнаты. Он ЕЕ НЕ ВИДИТ. Ему легче думать, что у нас вообще нет дочери.
 И мне кажется, на одну тысячную долю секунды кажется, что я вдруг слышу как кричит «папа» моя дочь.
 - Ира! – бросаюсь я к ней.
 Но не вижу.
 - Где она? – кричу я.
 Но я не вижу. Ничего не вижу. Я бросаюсь к ней наощупь, как в игре в жмурки. А потом мне заламывают руки. И вталкивают в какую-то белую машину. И мы едем, все время останавливаясь на перекрестках. Я слышу, как что-то там свистит и гудит за стеклами, что всё тоже куда-то едет. И мне, к черту, уже все равно куда мы едем. Я только не понимаю одного – зачем, почему мы едем так медленно.    

Оффлайн виктор

  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 6711
  • Пол: Мужской
Re: проза
« Ответ #2 : 02 Декабрь 2008, 19:28:12 »
     СУКА ГИТЛЕР И ФРАУ СВЕТА
 Ёжик Медвежонков

  1.

  У меня была странная тетя. Каждый раз, приезжая к нам домой, она дарила мне, совсем еще маленькому мальчику, - то кассеты с записями немецких маршей, то кулон с Гитлером, то книжку «Майн Капф». И просила, чтобы я называл ее «тетя фрау»..
 Как-то я был дома один, и тетя, приехавшая с очередным «подарком», - стала снимать с меня крестик, чтобы повесить мне вместо него кулон с изображением Гитлера.
 - Ну, что ты…Это очень хороший дяденька, - говорила она, снимая с меня крестик, - смотри, какие у него усики.
 - Как у таракана? – спросил я, тогда еще совсем невинный ребенок.
 И тетя сразу рассвирепела. Она дала мне пощечину.
 - О, какой ужасный ребенок! – воскликнула она, - как ты можешь говорить такое?! Это все другие люди – тараканы по сравнению с этим Человеком. Ты поймешь когда-нибудь. А пока просто носи его кулон. Он будет беречь твою душу. Ты, кстати, не прочел еще книгу, которую я тебе подарила?
 Я уже готов был соврать, боясь, что тетя моя опять сейчас со всей силы звезданет меня по щеке.
 - Давай я тебе почитаю главу, - сказала она, и стала читать мне то чего, я совершенно не понимал.
 И как раз в это время по телевизору шел мой любимый мультфильм, который я мечтал посмотреть. Я плакал, что не могу включить телевизор, - иначе моя тетя просто убьет меня, - из-за того, что я променял ее дяденьку Гитлера на какую-то сказку. Лицо ее сделалось совсем счастливым, когда она увидела мои слезы.
 - О, да ты умный мальчик! Ты плачешь, в столь юным возрасте над строками гениального человека. Он писал свою книгу в тюрьме, - он страдал за людей. Ты – умница… Поплачь еще, мне так нравится, как ты это делаешь.
 Шло Время, вырастали дети, старели люди, все больше морщин появлялось на лице моей страны… А тетя моя, казалось, оставалась все такой же. Я уже давно не был ребенком, я давно сорвал с себя кулон с портретом «усатого дяденьки Гитлера», но я по-прежнему никак не мог понять, почему в ДЕНЬ ПОБЕДЫ моя тетя всегда такая радостная, - почему именно 9 мая она приезжает к нам с шампанским и тортом. Чего ей радоваться в такой-то день? Я все-таки спросил ее об этом.
 - А ты умный мальчик (мне уже было 20 лет). - Конечно, ты не можешь быть другим. Ты ведь не на сказках рос, а на Великой Книге. Но неужели ты еще сам не догадался? О, майн готтт! Ведь это шутовство, балаган…Все эти салюты…Тем больше это удовольствия доставляет Ему.
 - Кому Ему? – не понял я.
 - Адольфику…
 Я уже ничего не понимал.
 - Но как же ты не понимаешь, глупый! Он же жив! На самом деле, не было никакого самоубийства, он тогда не застрелился. И советская страна никакой войны не выиграла. Ее выиграл Гитлер. Только Германия слишком большие потери в этой войне понесла. Она хотела отомстить за своих погибших героев. Там, за чертой нашей страны, - живут победители. На самом деле, происходит все, чего хотел Адольф. Даже разделение территории. Здесь живут просто рабы.. Даже все наши налоги уходят германским офицерам. Но для своего удовольствия, для реванша они придумали всю эту штуку – объявить через Сталина (который был уже их рабом) – что Советская власть выиграла войну. А потом начались все эти массовые расстрелы нашего командования, - за что их расстреливать? За то, что войну выиграли? Но это Гитлер отдавал приказы, и смеялся, тайно присутствуя на этих расстрелах. Ухахатывался просто. Какие здесь все дураки живут. Празднуют победу в войне, которую проиграли. Обсуждают его самоубийство. Хотя он жив-живехонек. Германия и ее союзники придумали себе хорошее развлечение на многие годы – забавляться гордостью побежденных, которые празднуют свою победу…    

Оффлайн виктор

  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 6711
  • Пол: Мужской
Re: проза
« Ответ #3 : 02 Декабрь 2008, 19:28:39 »
     2.

  От всего этого у меня так разболелась голова, что я пошел в аптеку, - купить таблеток.
 Впереди меня стоял пожилой человек, и выложив на ладонь какие-то копейки, - протянул их продавщице. Она сказала, что там не хватает 10 копеек.
 - Десяти копеек…Сегодня 9 мая. Я за победу хотел выпить. За нашу победу.
 И он ушел, не взяв ничего. А продавщица, сука, не бросилась его догонять, - она только прошипела ему вслед: «Победу….Тоже мне победитель, и не надо было стараться тогда! Сейчас бы жили нормально!».
 Я понял, что вместо таблеток от головы мне нужен корвалол. Но у этой суки я не хотел ничего покупать.Ладно, хрен, с ним, с сердцем. Остановится, и ладно. И хорошо. Мою тетю забрали в психушку, когда она пришла в паспортную службу и потребовала, чтобы ее имя Светлана поменяли на другое. Она хотела получить паспорт, в котором она будет зваться – Свастика Анатольевна. «Я бы и отчество на Адольфовна поменяла, но оставлю это на будущие годы, на сладенькое», - сказала она. И потом устроила огромный скандал. Хотела разнести все. Ее держали в психушке очень долго. И когда выпустили, Света уже мало походила на ту молодую женщину, которую я когда-то знал. Она была похожа на девяностолетнюю старуху, волосы ее поседели, глаза впали… Мне страшно было смотреть на нее. Я пришел забирать ее из психушки. Она шла, опершись на меня. И вдруг остановилась. И зарыдала.
 - СУКА! СУКА! СУКА! – рыдала она.
 - Кто? – не понял я.
 – Гитлер – СУКА! Меня в этой психушке так кололи, так мучили, мне было так больно, так страшно…А он, он – ни разу не пришел меня навестить. Ни разу. Сука!
 Я смотрел на ее седые волосы, на сгорбившиеся плечи, и думал, как это важно, - чтобы Люди, которых мы очень сильно любим, живые или мертвые, находящиеся рядом или за тридевять земель, - приходили навестить нашу душу.
 - Сука! Сука! – повторяла моя тетя.
 Я тогда выкурил первую сигарету в своей жизни. И произнес первое матерное слово. Оно было совсем нехорошим. Как и все, что происходило вокруг.    

Оффлайн виктор

  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 6711
  • Пол: Мужской
Re: проза
« Ответ #4 : 04 Декабрь 2008, 18:28:45 »
     Дерьмовая правда
 Григорий Ярок

  То, что человек богат, не значит, что его дерьмо не воняет. Когда забился мраморный унитаз на втором этаже, Яков убедился в этом собственным носом.
 Прибывший через полчаса сантехник был одного с хозяином возраста, но казался старше. Яков отвел его в свою спальню, где приключилась неприятность.
 - Готово, - услышал Яков.
 - А вот эти штучки сюда лучше не бросать, если не хотите встретиться со мной опять, - улыбающийся ровесник продемонстрировал зажатые в черной перчатке резиновые сосульки, перед тем, как выбросить их в мусор.
 Умение держать лицо помогло Якову сколотить немалое состояние, но сейчас маска невозмутимого благодушия сползла с него. Теперь уже он стал старшим из них двоих и рассыпался на осколки, похожий на подлинник Пикассо, висевший на первом этаже.
 - Вам плохо? – погасил улыбку сантехник.
 Яков молчал, нащупывая языком нужные слова.
 - Мы с женой не пользуемся этим, - Яков оперся спиной на венецианский кафель.
 - Правда всегда всплывает. Поверьте моему опыту.
 - Ты философ, приятель.
 - Нет. Просто вижу за день много дерьма.    

Оффлайн виктор

  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 6711
  • Пол: Мужской
Re: проза
« Ответ #5 : 05 Декабрь 2008, 18:26:31 »
     Главное порядок
 Виктор Шендрик

  И вновь – в троллейбусе. На этот раз салон почти пуст, на двойном сидении я еду в одиночестве, благо душно поглядывая в окошко.
 Через проход напротив меня, также один, устроился мужчина, которого и мужчиной называть ещё рановато. Одним словом, парень. Внешности самой заурядной: сидит, шапка на лоб, глазеет в своё окно.
 Едем. Как ни свободно, как ни вольготно в троллейбусе, но у нас не забалуешь. К нам приближается контролёр сурового вида женщина с замусоленной красной тряпицей на запястье. Есть такой особый шик у сергеевских контролёров: повязка на запястье.
 Первым контролю подвергаюсь я, – сказывается извечное везение.
 – Ваш билет?!
 – Проездной.
 – Предъявляйте!
 Достаю, предъявляю. Похвал, замечаний, напутствий не удостаиваюсь. В сфере внимания – едущий напротив меня паренёк.
 – Билет?!
 – Служебный.
 – Предъявляйте!
 – Не видно,что ли? – с недовольным видом парень простирает вниз ладони, заостряя внимание контролёрши на своих брюках.
 При совершенно заурядных куртке и шапке, брюки на нём действительно замечательные: серые с тонкими милицейскими кантами по бокам, которые только из-за непростительной узости нельзя назвать лампасами.
 – Извините.
 С чувством выполненного долга женщина удаляется. В троллейбусе – полный порядок. Я предъявил проездной, мент – штаны. Едем дальше.    

Оффлайн виктор

  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 6711
  • Пол: Мужской
Re: проза
« Ответ #6 : 06 Декабрь 2008, 09:43:30 »
     А просто снег идёт
 Светлана Малышева

  Снег… слева направо. Как мужская застёжка. Или женская? Я всегда забываю, кто на какую сторону застёгивается. Снег – «он мой», значит, мужчина, значит, направо. А он не хочет направо. Он подумал и пошёл налево. Налево. Всё равно по-мужски. Так по-мужски идти налево, когда можно направо, то есть прямо, то есть правильно. Никогда прежде не задумывалась над мужской сущностью снега. Снег холодный, снег колючий, но когда лежит в сугробах, свежевыпавших, больших и пушистых, то кажется мягким и нежным, как спящий мужчина, который во сне причмокивает, точно ребёнок, и выглядит беззащитным. Но дай ему, снегу, отстоятся, вдарь по нему морозцем, и он затвердеет, как тот же мужчина, которому изменила жена. Они оба станут жёсткими и жестокими, и если наст принимает тебя и держит, и выдерживает твою непосильную для него, мягкого, тяжесть, то мужчина – нет. Мужчина становится невыносим. А когда по нему вдаришь морозцем, когда обдашь его таким холодом, что ни одна зима не будет страшна ему, он сам становится зимою. И снег идёт уже не налево и не направо, он кружит и завихряет, и заносит, и метель не метель, но уже преддверие вьюги. Пусть она и женского рода – вьюга. «Она моя»… А кто сказал, что мужчина лишён этой женской сущности, когда ураган внутри выкручивает так, что прорывается наружу?
 А снегу проще. Когда ему плохо, он просто падает. Падает и лежит, и ждёт, когда затвердеет, и тогда ему станет всё «по насту», «по корке» и «по барабану». Фиолетово и параллельно. Вот бы и нам так, людям. Всё фиолетово и по барабану. Так нет же. Нет. Нет!    

Оффлайн виктор

  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 6711
  • Пол: Мужской
Re: проза
« Ответ #7 : 08 Декабрь 2008, 16:58:42 »
     Недолюбливали друг друга коньяк и самогонка
 Елена Панферова

  Недолюбливали друг друга коньяк и самогонка. Крепко недолюбливали. Неприязнь была такая, что от одних только взглядов косых мороз по коже моментально пробирал обоих, градусов сорок, а то и выше.
 Разные они , конечно, кто спорит, во многом разные: самогонка не гордой была особой, звезд с неба не хватала и по бомондам не шлялась; коньяк же, напротив, только в высшем свете и обретался, и настолько к звездам не ранодушен стал, что звездной болезнью заразился. Три звезды уже ему до звезды – не менее пяти подавай, чинодрал одним словом.
 К негордым в обществе отношение соответственное: гнали самогонку повсеместно и оскорблениями в ее адрес при этом сыпали. Как только не называли: кто сивухой, кто бормотухой – натерпелась женщина. Коньяк выдержку имел, в споры не влазил, звезды накапливал, его и трогать боялись по пустякам, поводы искали серьезные. Помещения жилые тоже у каждого сильно отличались: коньяк индивидуально в бутылке элитной квартировал, самогонка чаще в коммунальном бидоне проживала. Праздники по раздельности праздновали.
 Как-то раз встретиться им все-таки пришлось: на дорожке узкой в одном горле оказались. Сначала, конечно, коньяку приглашение пришло, а уже через пару- тройку часиков и самогонкой не побрезговали, в то же горло залили - хорошо пошло. Мира у них и там не оказалось, хотя чего, казалось, делить: из закуси лимон , и тот один всего.
 Не переваривали они друг друга, даже в желудке брожения учиняли , лимон в разборки втравливали. В конечном итоге, опротивели разборками своими и исключены были навечно из членов желудочного кооператива. На улице оказались одной однородной массой – пойди разбери кто из них кто.
 Существует все-таки социальная справедливость на свете…    

Оффлайн виктор

  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 6711
  • Пол: Мужской
Re: проза
« Ответ #8 : 09 Декабрь 2008, 18:34:44 »
     Отмытое богатство
 Елена Неменко

  Мама судорожно разворачивала конфеты. Все подряд. Краем глаза я видела, что там были и «Мишка на севере», и «Каракум», и даже «А ну-ка, отними»…Конфеты она кидала в стеклянную сахарницу с крышечкой, а обёртки - в мою сторону.
 - Вот… вот… смотри, неужели тебе мало? Доченька, я тебя умоляю, не конфузь меня, не позорь перед людьми…
 Я покорно стояла перед ней, опустив голову, сцепив руки на животе, большими пальцами вверх. Ими я легонько время от времени отталкивала бумажки, которые большими яркими бабочками касались моих рук. Это были не те фантики. Не те.
 Мама не понимала, что мне были нужны другие, мои собственные фантики. И что без них мне совершенно невозможно жить на нашей улице.
 Мои фантики доставались мне нелегко. Каждое воскресенье я с подружками и друзьями тайком от родителей ходила в цирк. Мама Юрки Петренки работала там уборщицей и пускала нас постоять за занавесом у одного из служебных входов. Неважно, что я уже видела эту программу, сидела нарядная в первых рядах с букетом и потом , поставленная бабушкой на арену, вручала цветы фокуснику. Стоять гуртом за тяжелым пыльным занавесом и пытаться что-то разглядеть в щелку было гораздо интереснее, и у меня захватывало дух, когда глаз мой схватывал мелькающие руки-ноги воздушных гимнастов.
 Но главным в воскресных путешествиях было, всё-таки, не это. Главным был сам поход. Мы шли в цирк не по тротуарам, а по городским канавам. Канавы в Уссурийске были в меру широки , в меру глубоки. Их края не были выложены камешками, как арыки в узбекском городе Чирчике, не были заасфальтированы, как стоки во Владивостоке – это были просто рукотворные овражки, заросшие травкой-пупавкой, а поверх них перед автобусными остановками были перекинуты деревянные решетчатые мостки . Наша стайка считалкой делилась пополам, на пальцах выкидывалось по какой – правой или левой канавке и кому идти. Правая канавка была лучше – вдоль неё стояло больше магазинов.
 Сравнить ощущения, с которыми я собирала фантики, наверное, можно только лишь с собиранием грибов. Сердечко ёкало и замирало, когда вдруг ты оказывалась первой возле фантика, да не простого такого, как у ириски «золотой ключик», а красно-золотистого от породистой конфеты «Красный Мак». На минутку все приостанавливались, восторженно цокали над твоим фантиком и бежали дальше. Твое богатство было освидетельствовано и право собственности на него подтверждено.
 По мере приближения к цирку карманы наши разбухали от конфетных оберток относительно свежих и не очень… После представления мы торопились домой и, кое-как поев, бежали за бабушкин сарай. Вернее, прабабушкин. Ребятня разводила костерок, а я шла в сарай за чугунным утюгом. Вместе с деревянным рубильником он лежал на голых пружинах старинного кресла, подлокотники которого заканчивались лакированными то ли лапами жуткого неведомого животного, то ли стилизованными кистями рук, и только ребячий гвалт за стеной успокаивал меня, когда я вытаскивала это тяжеленное чудо 19 века. Мальчишки набивали его горячими древесными угольками, а девчонки, каждая по очереди, на ящике начинали гладить свои фантики через тетрадные листочки. Вокруг стояли тазики и ведерки с водой, а в них отмывалось наше богатство… Фантику придавалась правильная квадратная форма, уголки должны были быть гладкими и ровными. Найденная бумажка становилась ребячьей денежкой, за которую можно было купить хоть что – хоть надькин китайский веер, хоть юркин складной пластмассовый стакан для газировки…
 Мама этого не понимала. Она плакала и выкрикивала, что меня в канаве видела тётя Галя Пилипчук и гарнизонные будут теперь перемывать нам косточки. Она всё разворачивала и разворачивала конфеты, бросая мне обертки, которые, не побывав в канаве, никогда не станут фантиками и не будут признаны на нашей улице… Но что я могла ей сказать?    

Оффлайн виктор

  • Ветеран
  • *****
  • Сообщений: 6711
  • Пол: Мужской
Re: проза
« Ответ #9 : 11 Декабрь 2008, 07:45:31 »
     Фашисты
 Маленький Фрицъ

  Москва. Ночь. Я ехал по Сокольнической ветке метро на юго-запад столицы. В полупустом вагоне, кроме меня, находилось семь человек: толстая рыжеволосая женщина с двумя наполненными всякой жратвой пакетами, молодой парень в очках, читающий какую-то газету, голубоглазая блондинка, сильно похожая на американскую теннисистку Серену Уильямс, ничем неприметный мужичёк лет сорока, два таджика, одетых в грязные оранжевые жилетки и бомж, который спал в самом конце вагона, уткнувшись лицом в сиденье. Не считая таджиков, все они сидели поодаль друг от друга.
 Я смотрел на них…
 Смотрел внимательно…
 На каждого…
 Они были такими разными…
 Такими непохожими друг на друга…
 Но всех их объединяло одно…
 Все они были коварными жестокими фашистами!
 - Ааааааааа!!!! Сдохните с*ки!!!!! Аааааааа! – кричал я, шагая по вагону и расстреливая всех этих отморозков. – Получайте, поганые фашисты!!!! Ааааааа!!!
 Все они были мертвы. Только таджикам пришлось сделать пару контрольных выстрелов, на всякий случай. Я спрятал свой, подаренный когда-то бабушкой, водяной автомат, который для антуража зарядил не водой, а собственной мочой, обратно в рюкзак и широко улыбнулся. Воцарившаяся на пару мгновений тишина, сменилась громкой руганью проклятых фашистов. Они посылали в мой адрес всякие нелицеприятные слова и выражения. С каждой секундой их крики всё усиливались и усиливались. Кричали все, кроме двух таджиков (не зря я им всё-таки сделал контрольные выстрелы) и бомжа, который не заметил, что убит.
 От ругани этих жестоких людей, мне стало невыносимо больно. Хотелось даже плакать…
 Единственным моим желанием в ту минуту, было провалиться поскорей сквозь землю и не видеть больше этих мерзких рож.
 Наконец поезд остановился, и я вышел на проспекте Вернадского.
 Это был тяжёлый день…
 Но, несмотря на моральное опустошение, я всё же был доволен собой, за ту весомую лепту, которую внёс в нелёгкую борьбу с так нагло воцарившимся в современной России фашизмом.